—> галечный пляж.
Дышал и свистел в самое ухо свирепый ветер, злобно дул в спину и безудержно трепал густую холку, забираясь тонкими мерзлыми когтями под подшерсток и пуская по телу предательскую мелкую дрожь, обдавая ледяной зябкостью; со стороны моря, оставшегося позади, веяло холодом куда более ощутимо, чем на подходе к лагерю – там бились с диким ревом об скалы грузные волны, разбиваясь об острые пики на тысячи осколков, словно хрупкий хрусталь, отходя, и снова, набрав сил, нападая диким и безудержным зверем; содрогаясь, шипела и пенилась мутно-зеленая вода в недовольстве, затихли режущие слух крики чаек, умолкли в трепете птицы, и мрачно взирало небо на своих детей, играя всполохами на границе видимости, где-то на самом краю горизонта – то светлели, подсвеченные зарницами, то вновь углем растирались свинцовые, тяжелые облака, будто изнутри набитые грязной ватой. В такие моменты Вереск думал: каково это, там, сверху, сидеть и наблюдать за дикостью Матери, породившей их? Не страшно? Весело?
Мелкие камни ощутимо врезались в огрубевшие подушечки лап, но боец даже не поморщился – в голове была снежная каша, и он, неспешно шедший где-то в стороне от основной массы котов, раскладывал все по полочкам – чисто на автоматизме, даже не пытаясь собрать логическую цепочку происходящего и происходившего, не анализируя ситуацию: просто мысленно говорил то, что случилось несколькими минутами ранее; размышлениями он был где-то далеко, за морем, и снова крутить, словно на заевшей пластинке, не очень-то красивую сцену на пляже не было никакого желания, как, впрочем, и смысла – чего греха таить, Вереск был уверен в том, что Снегирь не вынесла из собственной ошибки и нотаций бойца никакого смысла – все его слова утекли песком сквозь когти, и Шепчущий понимал это, потому что сам был таким же оболтусом, не осознающим, что его ошибки могут стоить кому-то жизни; и даже сегодня Когтишка при самом худшем раскладе мог пойти ко дну с балластом и железным якорем с цепью на лапе в лице рыжей ученицы. И тут даже само бы Облачное племя не помогло им – в таких делах оно бессильно, Вереск знает это на собственной шкуре – он пережил не одну стычку, в которой мог полагаться лишь на свои силы и ум; он сгорает спичкой в чистом кислороде за двадцать с лишним секунд, но за куда меньший срок сложил мозаику в собственной голове и вспыхнул неприязнью к Свидетелю – он уважал его, как почти каждого кота племени Шторма, но не мог не отметить его поведение, столь похожее на манеру Шершня – забывать о родственниках по взмаху хвоста; вот только существовало одно различие и Вереск смог ухватить его еще тогда, на обрыве, когда в отблеске чужих глаз смог разглядеть не только отблеск витой молнии, но и нечто живое; Жалящий прекрасно делал вид, будто он по жизни всегда был один, хотя, быть может, это и было правдой.
Вереск не гадал. Он не знал точно и предпочитал не лезть не в свое дело, как бы черти на его плечах не кричали о том, что пора ворваться в чужую жизнь и устроит ураган, который будет назван в его честь; скука заманивала его, словно маленькую пташку – ловушка большой дионеи, и он тонул в ней слишком послушно, отдавая власть над своей жизнью иным силам, которые и словами-то не описать – Вереск был подобен рыбе, что плыла по течению; внутри танцевали черти, сверкали глазами и манили за собой – туда, где садится солнце, где кончается бескрайняя гладь бушующего моря и туда, куда летают чайки в беснующийся шторм. Вереска манили горы, и звал за собой горизонт, его сердце, собранное в хаотичном порядке из осколков чужих, разбитых, пело при мысли о том, что существует и иная жизнь за пределами острова.
Но Вереск не гадал.
Лагерь встретил его разговорами по поводу Скорпионки – боец осадил себя за то, что забыл поздравить ее по дороге и решил дождаться самого посвящения, – очередным резким порывом ветра, спинами котов, скрывающихся в теплых пещерах от рычащей непогоды, и кучей с дичью, подле которой трапезничали несколько соплеменников – при виде еды внутренности невольно скрутило, и боец поспешил цапнуть какую-нибудь дичь, припоминая, что с самого утра он, уйдя и пропустив собрание, так и не смог ничем подкрепиться. Принимаясь за неплохую полевку, пойманную кем-то на плато, Вереск, дернув ухом от громких звуков, скосил глазом в сторону шума – скользнул взглядами по знакомым утопленникам-оруженосцам и остановился на маленьком клубочке меха между ними – крохотный котенок, катаясь по земле, невольно выбил из горла веселых смешок, разрезавший ножом вязкую тишину вокруг бойца; от полевки остались кости, закопанные в стылую землю, и приятное чувство сытости – настроение поднималось и для полного блаженного отдыха не хватало лишь сна, поэтому Шепчущий уже было собирался направиться в пещеру, однако заинтересованно замер, услышав голос Предвестника Далекой Бури, призывающего к собранию.
Пробравшись не в самые последние ряды и замерев среди кошачьих спин, Вереск краем уха собрался слушать привычную для посвящения речь, однако настороженно замер, но услышав свое имя и вовсе сперва нахмурился в неясности, а после, когда весь смысл сказанного дошел до него, резко поддался вперед, прожигая Воеводу взглядом внимательных глаз – он не до конца верил в то, что происходящее не является сном или крайне плохой шуткой после всего случившегося. Однако Предвестник спустился вниз, и боец едва нашел в себе силы шепнуть хриплое:
— Согласен.
Наклонил голову, позволяя коту коснуться подбородком собственной макушки, и невольно хмыкнул, вспоминая недавний разговор с Когтишкой, чьи слова действительно оказались почти пророческими; в любом случае, быть наследником – честь, особенно для Вереска, которому стоит учиться обуздывать свою свободу и чертей в глубине глаз. Проследив взглядом за возвращающимся на место Воеводой, и слушая крики соплеменников, кот чувствовал, как томно щемит сердце от переполнявших его чувств – солнце разлилось в груди, смывая золотой краской черные отголоски, заливая трещины и согревая что-то глубоко внутри, казалось, навсегда застывшее в вековой смоле сломанными шестеренками старинных часов.
— Жало Скорпиона! — радостно выкрикнул Вереск, вторя толпе.
Солнце разливалось в груди.